Липкая дрёма, как наркоз, растекалась по венам. Лапушков отчаянно пытался вытащить себя из засасывающей воронки Морфея, но безнадежно погружался всё глубже и глубже... в ванну с розовыми лепестками. Розовые лепестки вдруг ожили и нежно, губами секретарши, зашептали: «Вам fucks, вам fucks».

Американская мечта неожиданно превратилась в бумажную. Лепестки — в листы тонкой факсовой бумаги. Лапушков поймал листок, скрутил косяк и затянулся. Буква за буквой он поглощал строчки факса. Step by step. Сознание просветлялось, наполняясь новым знанием предстоящего проекта.

Совершенно ясно: на него опять спустят всех собак, но, если проект выгорит — он вытащит свой самый главный собачий билет.

Лапушков затянулся и выпустил и густое облако мыльных пузырей. Переливающийся, как хрустальный шар Нострадамуса, пузырь проплыл мимо, и он увидел в нём своё отражение.

«Я — красавец. Быть может, неизвестный принц-инкогнито», — подумал Лапушков, глядя на загорелое лицо с довольной улыбкой, отражающееся в дисперсионных далях. — Очень возможно, что моя собачья доля скоро превратится в львиную...». Пузырь вдруг лопнул, раскрывшись бутоном губ секретарши, которые зашептали ему: «Baby, тебе повезло: ты не такой, как все. Ты работаешь в офисе».

Лапушков ушёл под воду. Ему стало вдруг тревожно. Он попытался затянуться, но вместо дыма лёгкие заполнила вода. Он закашлял. Открыл глаза. Его тёплая слюна стекала по щеке. Из соседнего кабинета доносилось радио: «…менеджер среднего звена, ты не работаешь в пот — ты работаешь в снах».