Весенние увольнения обернулись для Лапушкова апрельской оттепелью. Грозящая волна осенних чисток офисных рядов опять прошумела где-то только в газетах, а у Лапушкова воцарилось бабье лето: вернувшаяся с отпуска начальница излучала сицилийское тепло, но никак не замашки коварного спрута.

Лапушков, пахавший за двоих в этот месяц, был измучен и раздражителен. «Убей в себе лошадь», — зло подумал он, достал сигарету и закурил прямо в кабинете.

«Что ты хочешь? Что тебе надо в этой жизни?» — спросил он себя. Внутренние монологи давно заменили ему общение с ненавистным внешним миром. «Ответь!»— приказал Лапушков. Внутренний голос на зов не откликнулся. «Ответь», — попросил Лапушков. Нутро безмолвствовало. «Ответь!» — простонал Лапушков. «Нах!» — объявил он бойкот собственной немоте.

«Может обратиться к зову предков?», — пошёл на компромисс Гена. Но подсознание обожгло его ледяным молчанием палеозойской эры.

Проигнорировав пепельницу, Лапушков запустил окурком в открытое окно. «Везувий на все ваши головы», — выругался он и вдруг услышал позывные почтовика. Лапушков взглянул на экран, в заголовке письма стояло: «Осенний призыв»...