Весенние увольнения обернулись для Лапушкова апрельской оттепелью. Грозящая волна осенних чисток офисных рядов опять прошумела где-то только в газетах, а у Лапушкова воцарилось бабье лето: вернувшаяся с отпуска начальница излучала сицилийское тепло, но никак не замашки коварного спрута.

Лапушков, пахавший за двоих в этот месяц, был измучен и раздражителен. «Убей в себе лошадь», — зло подумал он, достал сигарету и закурил прямо в кабинете.

«Что ты хочешь? Что тебе надо в этой жизни?» — спросил он себя. Внутренние монологи давно заменили ему общение с ненавистным внешним миром. «Ответь!»— приказал Лапушков. Внутренний голос на зов не откликнулся. «Ответь», — попросил Лапушков. Нутро безмолвствовало. «Ответь!» — простонал Лапушков. «Нах!» — объявил он бойкот собственной немоте.

«Может обратиться к зову предков?», — пошёл на компромисс Гена. Но подсознание обожгло его ледяным молчанием палеозойской эры.

Проигнорировав пепельницу, Лапушков запустил окурком в открытое окно. «Везувий на все ваши головы», — выругался он и вдруг услышал позывные почтовика. Лапушков взглянул на экран, в заголовке письма стояло: «Осенний призыв»...

Липкая дрёма, как наркоз, растекалась по венам. Лапушков отчаянно пытался вытащить себя из засасывающей воронки Морфея, но безнадежно погружался всё глубже и глубже... в ванну с розовыми лепестками. Розовые лепестки вдруг ожили и нежно, губами секретарши, зашептали: «Вам fucks, вам fucks».

Американская мечта неожиданно превратилась в бумажную. Лепестки — в листы тонкой факсовой бумаги. Лапушков поймал листок, скрутил косяк и затянулся. Буква за буквой он поглощал строчки факса. Step by step. Сознание просветлялось, наполняясь новым знанием предстоящего проекта.

Совершенно ясно: на него опять спустят всех собак, но, если проект выгорит — он вытащит свой самый главный собачий билет.

Лапушков затянулся и выпустил и густое облако мыльных пузырей. Переливающийся, как хрустальный шар Нострадамуса, пузырь проплыл мимо, и он увидел в нём своё отражение.

«Я — красавец. Быть может, неизвестный принц-инкогнито», — подумал Лапушков, глядя на загорелое лицо с довольной улыбкой, отражающееся в дисперсионных далях. — Очень возможно, что моя собачья доля скоро превратится в львиную...». Пузырь вдруг лопнул, раскрывшись бутоном губ секретарши, которые зашептали ему: «Baby, тебе повезло: ты не такой, как все. Ты работаешь в офисе».

Лапушков ушёл под воду. Ему стало вдруг тревожно. Он попытался затянуться, но вместо дыма лёгкие заполнила вода. Он закашлял. Открыл глаза. Его тёплая слюна стекала по щеке. Из соседнего кабинета доносилось радио: «…менеджер среднего звена, ты не работаешь в пот — ты работаешь в снах».

Геннадий Лапушков с несвойственным ему раздражением стукнул по клавише Esc, пытаясь закрыть программу. Программа в очередной раз выдала ошибку, а клавиша подло отвалилась.

Лапушков откинулся на спинку офисного кресла. Цвет его лица быстро мимикрировал под серую обивку. «Я мудак, — подумал Лапушков, — Ошибка 1976».

На экстренной летучке, где босс, как способный ученик Станиславского, трагическим голосом зачитывал антикризисное решение совета директоров о вынужденном сокращении штата, Лапушков был единственным, готовым аплодировать боссу и целовать его в губы. Геннадий не обладал должной силой духа, чтобы самолично уйти с работы, поменяв бремя офисного намордника на свободную блузу фрилансера. Попасть под кризисное сокращение — такая экономическая амнистия ему и не снилась.

На лице Лапушкова появилась блаженная улыбка, и он неожиданно икнул. Босс осёкся и гневным взглядом нашёл возмутителя. «Ты будешь первым, — красноречиво читалось на его лице. Но Лапушков ошибался в оценке происходящего. Кабинеты пустели один за другим — фамилия Лапушкова в приказе не значилась.

Лапушков похудел, волосы его уже не топорщились модным ирокезом, а болезненно заваливались набок. Провожая его на работу, жена по-телячьи заглядывала ему в глаза и говорила: «Касатик мой, перестань себя терзать. Твоё увольнение — это не конец света». Чувствуя себя двуличным подонком, Лапушков поспешно ретировался и семенил на работу.

И вот теперь, сидя в офисном кресле, которое досталось ему от уволенного коллеги с напутствием «разрази вас всех геморрой», Лапушков слезливо воскликнул: «Господи, нажми на своём компьютере клавишу Esc против моего имени! Пусть меня уволят! Аминь».

Запись в книге родильного дома № 48, г. Москва: «Геннадий Лапушков, пол мужской, род. 28 апреля 1976 года, вес 3200 г, рост 51 см, рефлексы вялые».